_____________________________________________________________________________________________________________
КОМНАТА
Поэма
Среда,
откуда быт выветрился давно,
где суть созданий мнится извечной
и словно вода в сосуде, прозрачной,
а форма — вместилище сути —
значит немного:
все измерения
прямо зависят от пристальности зрения,
то есть весьма изменчивы...
Пространство тоже искривлено.
Говоря иначе: себе не равно,
как нервное волокно
разной чувствительности...
И длительность комнаты условна,
склонна ко вневременны́м поясам...
От пыльной розетки петляющее к часам —
пó шнуру, брошенному так беспечно,
что, выходит, себе же бежит навстречу, —
время изломано.
Время словно складень:
когда отключается свет —
иногда раза пó три на день —
сбрасывается на нет, —
в нулевой час, в нулевой год,
к Вифлеему,
где зыбка ещё пуста, —
и опять начинает отсчёт
от Рождества Христа.
И снова по весям и городам —
всем —
объявлена перепись.
И «здесь» означает по
сути «там»,
потому что люди и вещи вознамерились
назвать себя
и движутся к тем местам,
к которым приписаны.
В причудах времени, конечно, виноваты
не только часы.
Увиденная Альтманом Ахматова,
смотрящая куда-то вдаль
с большого календаря, словно в будущее,
и фон — изломанный хрусталь —
причудам способствует.
Виной — и сам календарь,
который числами всеми
постоянно смещает время —
не хочет подстраиваться.
Снег за окном,
а он твердит об одном:
нынче август,
если первое — то вторник.
Не злободневен,
к ритмам сфер не падок,
он уверен, что мировой порядок
никуда не денется, —
поупрямится
и скорее всего,
лет через пять
опять подстроится под него.
Знает: кто умеет ждать —
своего добьётся.
Прорехи в пространстве
можно увидеть воочию...
Однажды ночью,
верно, по комнате странствуя, —
видимо, что-то искав, —
книжный верзила-шкаф
за грань шагнул:
дыру в полу проделал, —
и рухнул, как некогда Голиаф.
Дух не вышел,
однако нутро опустело...
Так неожиданно подтвердилась
условность не только времени,
но и пределов.
Увериться в том и теперь не поздно:
зá полночь
в дыре не осколки мерцают, а звёзды.
И смотрится это — как зрилось в окне бы:
вполне естественно.
Хождение пó полу здесь тождественно
с движением по небу.
Тут не кажутся случайными совпадения.
Вот и после того падения
стёкол осталось не мало и не много:
в книжном шкафу колченогом
из двух — одно,
в книжных полках, стоявших сверху,
из четырёх — два.
Иначе:
наличие равно отсутствию...
И барометр, уцелевший вроде бы,
с тех пор юродивый:
упав, растерял слова
и блаженно, из года в год,
одно твердит: «Нормально»...
Комната и ввысь бездонна.
Небом выше — Сикстинская Мадонна.
Лучась — юна и женственна —
с мальчиком шествует —
младенцем
с большими живыми глазами
и нáлитым тельцем,
которое, как солнце,
не удержать рукам...
Босая,
едва касаясь,
идёт по облакам...
При ней — святых пара:
папа Сикст и мученица Варвара.
Папа — у ног Марии справа,
с нимбом над плешью.
Святой, но грешен, грешен...
Варвара — с кротостью в осанке —
у ног Марии слева.
Смотрит с неба,
как видно, на свои останки,
нашедшие, кажется, успокоение
в городе, где появился на свет,
где обретался младенцем,
вырос и откуда уехал тот,
кого комната считает своим владельцем.
Время и здесь к линейности не склонно.
Если молчать о ребёночке даже,
юная Мадонна
должна быть старше
Варвары — на триста лет,
старца Сикста — на пятнадцать столетий.
Впрочем, неувязки эти
легко объяснимы.
Как сказал однажды поэт,
все ушедшие — современники...
Вещи
заняты думой о вечном.
И носят отметину эту не как вериги,
а как естественную поруку служения истине.
Отметина — есть
знак приобщения к религии, —
но не к одной из тех, что не счесть,
а к той, одной, как мир единственной
вере,
которой служит и живущий здесь.
Можно подумать, вещи, даже лохмотья,
имеют природный духовный скол,
в отличие от того как плотью,
искусственно, иудеи обрезаны.
К служению призваны,
вещи тут — ещё при жизни —
стали равны, свободны и нетщеславны.
Хотя формально главным
считается письменный стол.
Им, патриархом, — лично рукоположен —
тон задан
тем, кто моложе.
Дышащему на ладан,
ему давно не под силу движения.
Видно поэтому — из уважения —
за ним уже не столько пишут,
сколько просто сидят рядом,
не облокачиваясь —
не отягчая хилых конечностей, —
и задумчиво глядя в окно,
молчат в унисон о вечности...
Комнату можно проветрить, оставить, —
проверено: вещи имеют и память.
Эта на здешних предметах метка —
эта
в себе угаданная нота —
вывела их из дремоты
и уже не выветрится...
Над пыльной розеткой,
откуда время течёт,
явно не забывая,
чему учёт ведёт, —
иллюстрацией и того, что стена,
любая,
тоже предмет отвлечённый, —
цветное космическое фото.
На нём видна
огромная — во весь горизонт — Луна
и шар небольшой, Землёй наречённый.
Луна — рыжая, Земля — голубая,
Космос — чёрный.
Взглянув, понимаешь:
формы Вселенной —
больше чем совершенны и красивы.
А если шар тот же
и дышащие вокруг массивы
дольше разглядывать,
становятся зримы силы,
которые планету поддерживают...
Фото, хотя и безмолвно,
может внушить:
все величины условны.
Оно из воззрившегося на него
эту б догадку искрило помалу
и дóбыло бы, как вспышку — кресало,
а чтобы сомненья не ели впредь,
уверило бы: размеры
зависят всегда от того,
как на них посмотреть.
И кажется, глянувшего на фото
оно в свою обратило бы веру:
увидевший голубую сферу
унёс бы в себе
расслышанную ноту вечности,
потому что смотрящий на Землю,
где город есть и комната,
откуда смотрит на фото, —
видит Землю,
где город есть и комната,
откуда смотрит на фото, —
и видит Землю...
Заумь сия вызывает смешок
и может заклинить баки
похлеще, чем старый стишок
о жестоком попе и его собаке.
Но этот в сущности бесконечный ряд,
эта повадка зрения
оправдывает предположение:
однажды брошенный взгляд
преломляется, множится
и уже не кончается...
Очень возможно, вошедший сюда
узрел бы свои прожиты́е года
распавшимися не на прах и на быль,
а на прах и на вечные лéта.
А это
уже неизбежно приводит к выводу:
особи речи «сейчас» и «всегда»,
казалось бы, столь непохожие,
говорят об одном и том же.
А пыль —
на розетке — под фото безгласным —
и дале — не только на ней —
стороннему виделась бы сообразной,
достойной попасть в музей
космической пылью,
которой по сути и является...
Всё это, впрочем, фантазии:
здесь
пришлых не бывает. —
Не потому, что в доме не терпят гостей...
Тронутый, оповестив о приёме
улицу всю, даже город весь, —
тоже, пожалуй, визитёров не дождётся.
Туда, где отсутствие быта — мера всего
и хозяин якобы не от мира сего, —
не ходят.
И это хороший знак.
Да и жилище — не Мекка...
Забвенье глаголящих и зевак,
свобода от светских правил
и прочих условностей века —
к лучшему.
Иначе б другую обитель избрали
апостолы Пётр и Павел
и присутствие Эль Греко
не чувствовалось бы так.
Павел —
прежде палатки шил, этим и жил, —
от смотрящего на него — справа;
Пётр —
не был богаче, рыбачил, —
от смотрящего на него — слева.
Бросившие иглу и невод,
ставшие тружениками духа
после того, как Слово
коснулось не только слуха,
но сердца,
и здесь повествуют о том,
что сообщает
небо...
Взгляд Петра, учившего на Востоке,
чаще отсутствующий, но всегда глубокий.
Павел, прозревший на Запад маршрут,
больше — тут,
но тоже устремил глаза
куда-то в пространство и за.
Оба —
подвигнуты, вдохновлены, но бесстрастны.
Одним присутствием своим дают ответ
на вопрос о смерти:
дýши ей не подвластны.
Прошли сквозь века —
и на всём протяжении лет звучит:
«Верьте», —
сквозь мастера,
как проходят космические лучи, —
и длятся, и будут, как видно, длиться...
Лицам
грек пропорций нé дал.
Верней, пропорции гласят о связи с небом:
лица вытянуты;
тел фактически нет:
грек запечатлел души.
А им, похоже, — никакого дела
до козней Рима
и казни
того, что собственным называлось телом.
Тело докажет лишь то, что неоспоримо:
дороги выходят из града Иерусалима
и неотвратимо заканчиваются одним —
приводят в Рим.
Только души
простираются дальше и выше...
В руке у Петра — ключ
от града Небесного.
Этим ключом, должно быть,
апостол врата отопрёт
и впустит
того, кто в комнате живёт.
Когда — неизвестно.
«Скорее бы», — суетно думает кровать.
Неправоверна,
она одна относится скверно
к тому, кому выпало тут квартировать.
«Скверно» — мягко сказать.
Было б возможно,
она б согласилась его продать.
Чтó продать, — отдала бы даром.
С её размером
смело могла бы стать
центром одной из любвеобильных спален
и клянёт — за то, что несексуален, —
того, кто ложится спать.
Стремясь помешать уснуть —
задеть, —
начнёт выговаривать: мол, не чуток;
дескать, до трети суток
его, ленивца,
вынуждена терпеть.
Упрекая за неподвижность,
уповая на скоропостижность —
втайне, конечно, —
внешне
всем своим видом учит жить.
Пытается внушить
уже засыпающему:
здесь должны вытягиваться голые;
всех двуногих, мол, призвание такое,
иначе-де сдвинется,
как те двое, —
схлопочет вытянутую голову...
Так, восславляя телесную связь
и злясь —
на спящего уже —
за связь небесную,
кровать заканчивает одним:
«Бог с ним,
пускай бы шатался пó небу,
но хоть бы привёл кого-нибудь».
Кажется, в самом деле, —
ещё в одном теле
нет потребности днесь.
И сатане
нечего делать здесь.
В надобности трепыхания
ещё одного дыхания
можно было бы совсем извериться,
если б не записка на стене:
«Поливать деревце».
Впрочем, без внутренней связи
и крайнего внешнего невнимания
и тут не обходится.
Деревце наречено библейским.
И мнится, в названии есть резон.
Особенно если учесть уклон
в образе жизни —
никак не эпикурейском:
поливается раз в сезон.
«Каждый третий август», —
утверждает календарь.
Само же деревце пить не просит:
терпеть научилось, как всё вокруг.
Тот же стало в себе
лелеять звук
и конечно, не плодоносит.
И правильно делает.
Незачем утруждать утробу:
если и принесло бы
патрону своему
яблок райских, —
висели бы нетронутыми и пожухли бы,
потому что глаз хозяйский
отсутствует...
Влияя на природу вещей и особей,
метка задумчивости
формирует особую породу —
обособленных:
несвоенравных — склонных к уступчивости,
коль, разумеется, речь не о главном, —
и крайне неприхотливых.
...И если теперь иссушает что-нибудь ветки,
то это мысли...
Возможно, деревце и засохло бы,
но видно, один из предков его
был кактусом.
Записка просто не замечается,
так же, как всё остальное.
Каждая буква в ней
живёт уже своей
личной жизнью —
осмысленна и абсолютно свободна,
сама составляет слово,
распространяется в предложение;
предложение принимается
и разрастается в поэму,
до коей уж точно
дела нет никому:
поэм не читают.
Об этом знают все,
даже пишущие,
которые что-либо изменить
не хотят —
иначе: не могут, —
и потому
увлечённо занимаются
не нужным никому трудом.
Сущность таких явлений,
скрытых от разумений,
названа Кантом
вещью в себе.
По сути, любая комната —
вещь в себе,
даже если в себя впускает.
В ней обитающий
знает её лишь несколько лучше,
чем остальные;
не потому что предметы надменны
и не глаголят.
Напротив,
качества многие и черты
среда неизбежно перенимает.
Но каждый ведь — как ни смотреть —
знает себя не более, чем на треть.
Что ж говорить о вещах посторонних...
Говорить —
вообще нескромно.
Лучше других
об этом знают предметы.
Говорить — это значит
себя выдавать за Создателя,
заявлять о себе,
привлекать внимание,
то есть уже неминуемо
уклоняться от высшей миссии:
от служения.
А вещь не нужна
не-
целесообразной.
Осознавая это,
каждая, молча, несёт в себе свой смысл,
который со временем переходит в мысль,
а после, с годами, — и в чувство.
Кажется, только такое развитие жизни
способствует исполнению
назначения самого главного.
Здесь
именно так
заведено.
И всё же
из всех шевéлящихся и недвижимых,
значащихся на правах домочадцев,
лучше других, пожалуй,
знает это окно.
Так получается:
вытерпевший страдания
и не выронивший стенания
бóльшим одаривается знанием,
острейшим осязанием бытия...
Вот и окно, —
в этой патриархии
стихии противостоит
оно одно,
одно за всех:
дожди и зной,
обморожение и снег
на себя принимает.
И тоже — хоть раз бы о чём попросило...
Оно,
свой век —
почти мафусаилов —
служению отдавшее,
не чающее избавленья от бед,
последние десять лет
выглядит как-то особенно печально;
оно, как безвинный Иов,
того, чем гордиться могло, — лишилось,
и больше его не страшит случайность.
То, чего так страшилось,
уже свершилось:
и подоконник, и рамы — рассохлись,
краска отшелушилась.
Только душа и осталась.
В прочем — отказано.
Но Иову легче страдалось.
Наказанный за праведность проказой,
почти утративший образ человечий,
он брал черепицу
и почёсывал грудь и плечи.
Окно
лишено и этого...
Только думы о вечном
и непрестанный труд
помогают забыть про зуд.
Веря в Высокий суд,
в мыслях даже не позволит себе протест
и несёт свой оконный крест
без нареканий. —
Ни укоризны, ни слóва худого тому,
кто к мукам причастен.
Мало того:
если мучитель его, участливо,
спрашивает мысленно,
счастливо ли оно, —
окно
так же мысленно отвечает:
«Счастливо».
И судя по всему,
отвечает искренно...
Видно, страдание — не следствие, а причина.
Если точней, — основание:
то, на котором возводится храм Служения.
Кажется, только такой фундамент и прочен
для столь возвышенного здания...
Окно и служит — молча, чинно,
и днём выполняя и ночью
главное своё назначение:
видимый впускает свет
и тот, что проходит поровну
в обе стороны, —
тот, которого нет как будто.
Правда, иногда прорывается и ветер.
Но если завоет слишком злобно,
и можно подумать: зима на свете,
а стало быть, всех домочадцев,
как встарь,
окно защитить не способно, —
выручит календарь. —
Так промолчит,
что все,
даже в прихожей лыжи,
услышат:
«Ничего подобного,
нынче август,
если первое — то вторник».
В доме с будничными наклонностями
эту свободу приняли б за диктат,
уход от
реалий — за спесь,
которую,
конечно, сбили сразу бы.
Но здесь
примат
веры — над
условностями,
внутреннего
— над внешним,
чувства —
над разумом.
Глазом
этого не узреть,
но вещи тут
передать не преминут:
в комнате —
за
и над Римом,
—
где
отсутствие
свидетельствует о наличии,
и значит,
нельзя —
уже не
получится — умереть,
особенный
микроклимат.
Причиной тому, вероятно, мета —
некая вводная нота-прима,
она же — та
первородная глина,
из коей
творились не сами ещё предметы,
а их
назначения.
Стало быть,
форма — есть отвлечение.
Если
прозрачнее,
то обретение
формы — суть заточение смысла,
имеющего
иное влечение:
смысл
ждёт
перехода в мысль,
а после — в
чувство.
Но
первородную эту печать
может в себе
не разведать её обладатель...
И только
если с вещами молчать
и малость
помочь им —
полюбить их;
пускай не очень,
но чтоб ощутили: коль не создатель,
то незлобивый отчим
где-то поблизости, —
короче: если молчать
и хоть немного любя,
предметам не докучать, —
вещи вслушиваются в себя
и начинают внутренне звучать.
В этой юдоли
им тоже лишь помогли, не боле:
много лет
здесь никакого давления нет
ни на кого.
Нота — не просто символ веры,
нота ширит внутренние размеры:
сначала,
с выходом из дремоты, —
до рубежей протяжения
этой собственной ноты.
Далее — до широты кругозора.
В результате — охватывает просторы
и даже увечным, хилым
даёт несравненное чувство опоры —
опоры в себе.
Вот и тут
всем укрепившимся в вере
свойственен внутренний уют
и немирское
сознание неподверженности внешним силам
с незыблемым центром покоя
и абсолютным отсутствием амплитуд.
Случись в атмосфере
нечто совсем аномальное, —
тут же прибор блаженный
случившееся опровергнет
своим «Нормально»,
и чувство взвешенности у вещей сохранится...
Можно подумать: невидимая десница
предметы поддерживает...
Кажется, и само пространство
тут — в состоянии выверенного баланса.
Видно, со стен смотрящим лицам
тех, кто в теле уже отгостил, —
взглядам их, глубоким и бесстрастным, —
комната обязана балансом сил.
Не всем перепал багет.
Но превращая свет
в невидимые токи,
эти выходы в стенах —
в трансцендентное
и в эпоху Ренессанса —
здесь выполняют функцию окон
в иные пространства, —
в те пространства, где с бытом
тоже поступают, как с балластом.
Женский портрет, —
этой среды сердцевина...
Ещё одна картина...
Ещё один поэт...
Рядом примет
и они утверждают вполне резонно:
грани комнаты размыты...
Ещё Мадонна:
«Мадонна Литта».
Курчавый младенец, — такой,
что хочется ущипнуть, —
пытаясь узнать:
неизбежен ли крестный путь,
смотрит прямо в глаза, вскинув реснички,
и сосёт,
придерживая рукой,
материнскую грудь.
Во второй —
держит игрушечную птичку...
За эту картину гроша не дадут в ломбарде.
Явись Леонардо —
конечно, отрёкся б от авторства.
Увидел — и молвил бы, видимо: «Варварство!»,
потому как явно не знал языка авангарда.
И вправду, для зрения труден
этот новаторский цвет.
Но нынче, за давностью лет,
уже не найти виноватого,
почему Богородица кормит зелёной грудью
младенца зеленоватого.
Метаморфоза,
похоже, с красками.
То ли состряпаны наскоро,
то ли озябли они от мороза
и кризисов отопления:
картина куплена до наступления
вечного августа.
И у оправы цвет — позорный-позорный.
Купивший подумал: выкрасит раму в чёрный.
Но разумеется же, никогда не выкрасит,
разве что выбросит.
Впрочем, из этого тоже
уже ничего не получится,
известно: отсутствие
лишь означает особого рода
наличие.
...А мати с дитятей,
кажется, кстати всякий цвет:
в лицах кровинки нет,
но притягательны так,
будто зелень та — приворотная...
Ниже — на стене —
диковинные животные.
Одно — двурогое, полосатое
с названием «ситатунга»,
второе — пятнистое, тоже четвероногое,
видимо, из семейства кошачьих,
обозначенное иначе, но тоже таинственно:
«сервал».
Животных когда-то молча приклеил мальчик:
сначала — картинки, потом — названия.
Стало быть, имена условны.
И мальчику передалось безразличие,
устойчивое невнимание ко всему внешнему, —
та же в нём зазвучала струнка.
Животных, как видно,
ребёнок по-своему назвал.
А может быть, имена перепутал,
тогда ситатунга тут — сервал,
а сервал — ситатунга.
Картинки, конечно, никто не сорвал.
Не только в силу того, что известно:
подобное бесполезно, —
особи здесь друг другу не мешают.
И кто бы, интересно, утруждаться стал?
В ближайшем будущем — тоже
им, похоже, опасаться нечего:
менять обои,
как впрочем и всё остальное,
кажется, не собираются.
Обои,
свой тон телесный
давно возомнившие пресным:
им ближе голубое, —
обои,
грезившие от рождения
если не сводом небесным,
то стенами воздушных замков и ротонд, —
обои,
помнящие ремонт:
юность,
влюбчивость,
прилипчивость, —
отдали предпочтение свободе.
Решили однажды: грёзы — не наваждение;
воспрянули и с тех времён
со стенами в разводе.
После того духовного возрождения
внешне, осанкой, —
дали понять: мол, независимы;
мысленно —
липли к воздушным замкам:
с годами, действительно, óбжили дали
и к тем
приписанные уже местам,
чувствовать стали:
«здесь» означает по сути «там».
Шкаф платяной тоже отсутствует, —
и его ни одной не сдержать меже.
И тоже не мыслит уже,
а только чувствует...
Книжный верзила —
с маху всего —
рухнул именно на него.
Если в причинные силы
того ночного рейда
всмотреться глазами Фрейда, —
подоплёка столь бурного события,
как выяснится, однозначная:
попытка соития.
И судя по всему, удачная.
Устойчивый, вполне земной,
шкаф платяной
с тех пор блаженствует, —
уверил себя, что женственен,
привлекателен,
что в нём полно платьев
и звался бы даже платиновым,
если бы не был такой живой.
Расслаблен —
лиричны дверцы, —
слегка помят,
но заглядывается на тех, кто восславлен,
свят
и уже с младенцем...
Часа ждёт и чувствует:
зачатие не может быть порочным.
Когда — не ясно пока,
но ведомо-де точно:
чадом божественным разрешится лоно
и тогда — торжественно, как Мадонна, —
пойдёт по облакам...
И здесь над ним никто не смеётся, —
известно:
кто умеет ждать — своего добьётся.
Шкаф книжный
после чувственной ночи той
уже недвижен
и внешним — тоже больше не озабочен.
А поза —
устойчивая, с наклоном,
в отличие от платяного, в прозу, —
свидетельствует о разочарованности...
Задумавшийся о вечном,
он стал похож на царя Соломона;
не счётом наложниц, конечно, и жён, —
хотя, чего там, тоже отягощён
романами, воспоминаниями, —
но нáжитыми знаниями,
прежним ухарством и грустным итогом —
отсутствием желаний, —
иначе: жизненной дорогой
соответствует...
И то ещё в нём Соломону равное,
что понял,
вообще говоря, не так уж много,
но главное.
Поэтому и молчит.
Лишь временами течь даёт
внутренняя речь.
Тогда обрывки его монолога
улавливают предметы.
Чаще
их чуткого слуха
касается это:
«Всё суета и томление духа»...
Но несмотря на пропавший задор,
службу свою несёт исправно.
Однако же на вопрос о главном,
если бы он вступал в разговор,
ждать скорее можно было бы ответа:
«Сколько не хаживай по свету,
сколько хребтину над книгами не горбь,
не сыщешь истины большей, чем эта:
“кто умножает познания —
умножает скорбь”».
А если спросивший,
утратив прыть,
совсем растеряется: «Как же быть?
Не закапывать же тело заживо?» —
так же, думается, в ответ
искренне скажет:
«Горбь и хаживай»...
Но молчит.
Потому что не омрачит
пребывающих в дивном незнании.
Помимо же прочего, с давних пор
здесь не в чести разговор.
Да и кто же когда
нуждался в чужих советах?..
Хотя искушение словом огромно,
верные той же религии,
молчат и книги.
Молчат о том, что говорить — нескромно.
Говорить — это значит, не зная меры приличия,
заявлять о себе, привлекать внимание,
в манию впадать величия,
форму приискивать,
форма же — есть отвлечение;
говорить — это значит прикидываться
искренним,
присваивать слова,
тем самым умножая собственность,
что явно не способствует
исполнению главного назначения...
Слово, сыгравшее роль запала,
одно знаменует собой: Начало.
Но все слова уже давно случились...
После того, как чувствовать научились,
надобность в речи отпала.
И каждый казус речевого выброса —
есть попытка изменения Замысла.
Слово,
прикидываясь, что ново, —
звуча, —
настигнет и вопреки желанию,
что не может не означать:
речь — есть насилие.
Осознавая это,
книги
молча
несут в себе
каждая — свой смысл,
переходящий — через мысль —
в чувство,
которое границ не знает
и только ждёт востребования...
И комната — вся — переходит в чувство:
в чувство интимности,
которое ждёт востребования
и хоть немного взаимности.
А если шире —
то же можно сказать и о мире.
Впрочем, различия ширей и далей
этих смежных пространств
касаются только деталей и убранств.
Главным же — чувством — эта среда
внешней равна среде,
так, что кажется иногда:
эта и та совпадают...
Здесь — если иначе — везде
сейчас — что также значит всегда —
никого, то есть по сути — все.
____________________
Для сохранения, копирования, пересылки: